Category: общество

Кое-что о современных формах буржуазности

Мелкобуржуазность, это не имущественное состояние или общественное положение – это отношение к жизни.  Понятие об имущественных классах упускает из виду эту психическую проблему, и в этом слабость или, точнее, неуниверсальность марксизма вообще, поскольку он представляет собой сугубо объективистскую, утилитарно-экономическую теорию, даже (и в первую очередь) в своей философской части.  Перефразируя Ильича, учение Маркса верно, но не всесильно, потому что не полно.

Гораздо удобней и понятней, по-моему, пользоваться традиционным (существовавшим далеко не только в Индии) представлением о кастах, основанным на сущностных, имманентных психических свойствах людей, а не на их ситуативных экономических интересах, поскольку в аналогичных социально-экономических обстоятельствах разные люди ведут себя по-разному.

Описываемому элементу с «хорошими лицами» и айфонами (уподобляемому в приведённой ниже по ссылке статье шляхте) нужен свечной заводик и свобода в собственном понимании, лично для себя.  Но таковы и прочие категории людей, относимые к мелкой буржуазии, включая невостребованных мелких производителей, в том числе крестьян («фермеров» ), традиционных и не очень ремесленников и т. п. – всё это потенциальные и реальные капиталисты, то есть, говоря проще, торгаши, или традиционно – вайшьи, не желающие «ничего решать», а только иметь и наживаться, потребляя достижения других варн: как «высших» (обобщённо, культуру), так и «низших» (обобщённо, труд).  Разумеется, будучи притесняемы, они могут выступать и выступают против эксплуататорской системы, но лишь до тех пор, пока складывающееся новое общественной устройство не начинает мешать им жить, как нравится или, точнее, свойственно психически.  Сама по себе, эта их особенность давно известна и отмечалась во времена расцвета социальной теории многократно авторами разных направлений.

Бездарного дармоеда с голой жопой и ноутбуком и честного, казалось бы, труженника, полностью зависящего от своей земли или мастерской, объединяет то, что им обоим совершенно не нужна власть как нечто объединяющее, организующее, ведущее, поскольку она заставляет сознавать себя частью чего-то большего и поступать соответственно, в связи с чем никакой речи о «свободе» и обеспечивающей её бесконтрольной эксплуатации других людей идти уже не может.  Реальный род занятий таких людей не имеет к этому их свойству никакого отношения: это могут быть попы (в действительности, именно таких подавляющее большинство), военные (например, фашисты, особенно, латинского толка типа Франко, Салазара или Пиночета, а также уже упомянутая шляхта), уголовники и бандиты (особенно, объединённые по родовому и/или этническому принципу), разного рода интеллигенция (как в кавычках, так и без, включая далеко не только так называемую «артистическую» и «художественную»).  Понятно, что среди людей всех этих занятий могут быть и представители всех остальных, условно говоря, каст.

Пролетариат же в марксовом и ленинском понимании (то есть, общность людей по признаку сознания собственных имущественных интересов и социально-культурной миссии) можно с полным основанием отнести к четвёртой варне – шудрам, то есть людям, буквально нуждающимся в организации, целеполагании и руководстве, привносимых и поддерживаемых извне.  Честность, самоотдача и даже самопожертвование при остром чувстве справедливости и потребности в ней – это всё о них.  Классики марксизма понимали это, чётко определяя и отделяя от собственно пролетариата любой «деклассированный элемент», не способный к сознательному организованному действию.

http://liva.com.ua/novaya-shlyaxta-kazus-egora-zhukova.html

Рагнар ёк

          "В лососьем обличьи Локи часто плавал в реке. Но даже рыб, плававших с ним рядом, Локи ненавидел".


        Это постоянно прорывается через многие тексты и их пересказы. Völuspá - сцена, предшествующая событию, которое уже произошло. Боги (старые боги Эдды) мертвы: это факт нашей теперешней жизни. Бальдр, примирённый с Хёдом, новые люди на обновлённой земле - это картины христианского рая, созданные в ходе адаптации чуждого дискурса. Будущее по-прежнему будущее, о котором никто ничего не знает.

         

Кое-что про истоки всякого действия, то есть, мотивацию

          Мотивация нужна торгашам, чтобы заставить людей действовать в своих интересах.  Само слово придумано соцпсихами (так называемыми социальными психологами), после чего используется, в основном, "маркетантами" и челресурсерами, а также всяческими коучами, пасущими для них паству.  Они борются за чужие эмоции, стремясь соблазнить и обмануть.  Все это построено на бессознательности, импульсивности и, в конечном счете, на низких инстинктах.  Дисциплина же существует для людей с понятием о долге.  Это, как говорил Чингис-Хан, "долгая воля", намерение, которого придерживаются несмотря ни на что.  Само- она или не само- - вопрос бессмысленный: если человек подчиняется какому-нибудь принципу или порядку, совершенно неважно, существует этот порядок вне или только внутри.  Если же он с этим принципом или порядком не согласен, значит, он просто насилие: что в армии, что с помощью будильника (само-).

          То, что принято называть эмоциями и волей - аспекты единой энергии.  Волей называют более организованную и чаще всего осознанную и постоянную энергию.  В связи с той или иной целью или порядком её именуют дисциплиной, качеством, свойственным обучающемуся (от лат. "scipio" - палка, посох).  Просто в русском языке, как и в исходном греческом, и в промежуточной латыни, это слово имеет только ограничительные и "экстравертированные" коннотации: "воинская, производственная и т. п.".

          Слово "мотивация" не нравится мне потому, что оно утилитарно и придумано теми, чья единственная задача заставить людей что-то делать.  Поэтому они намеренно игнорируют различия между бесчисленными степенями, формами и качественными уровнями проявления энергии, сводя все к некому импульсу поднять задницу с дивана.  На самом деле, возникновение желания или намерения - момент таинственный, поскольку лежит в основе нашей и, видимо, любой реальности.  Но современную психологию интересует не это, а условия и поводы: у кого и в связи с чем эта энергия актуализируется обычно, каковы обстоятельства, препятствующие и способствующие этому, как этим можно воспользоваться.

          Потому любой ответ на вопрос, "зачем я это пишу?", будет дан в плоскости мистики или психологии.  Первое неисчерпаемо и недоказуемо, второе бессмысленно.  Например, мне интересно (я испытываю интерес), потому что у меня есть природная склонность к осознаванию и объяснению подобных вещей, характеризуемая параметрически и типически в рамках нескольких теорий или систем.  Но психический склад не может побуждать сам по себе.  Вопрос: откуда взялось само побуждение, останется без ответа.  Можно усмотреть в этом, например, врождённое, структурно обусловленное стремление "поучать паучат", коренящееся в личном анамнезе и представляющее собой нереализованное желание доминировать, а также много еще чего тривиального и не имеющего под собой никаких конкретных оснований, потому что ничего не говорит о том, почему это делаю именно я, именно сейчас и именно здесь.

От создателей Российского Военно-исторического общества...

          ...Снегурочка с пейсами, которую мы заслужили.  Хороший комментарий, автора которого не могу найти: "Сон разума рождает чудовищ".  Хотя чудовища Гойи далеко не так страшны.

          Думаю, именно она к нам теперь и будет приходить (и, возможно, приходит уже некоторое время - просто мы этого ещё не поняли).  Хотя есть мнение, что в дальнейшем могут начать присылать Снегурочку не с пейсами, а с дредами и, надеюсь, ганджубасом, что гораздо оптимистичней с любой точки зрения. :-)

         

Просто о простом - геополитика в двух словах

Postée à l'origine par gest sur От геополитики к конспирологии
В связи со всем этим, вспомнил пост, который я когда-то забыл написать. Он должен был показать, как стратегия (объективная и опирающаяся на очевидную для обеих сторон ситуацию) перерастает в конспирологию.

Краткая суть: если в многостороннем конфликте существует жизненно важный (опасный) для нас ресурс, который мы не можем контролировать напрямую, контроль над ним следует уступить самому слабому (безопасному для нас) участнику. (Как вывод из принципа "из двух зол выбирай меньшее".)

Я писал:

Итак, это будет классическая геополитика Маккиндера-Хаусхофера-Спикмэна; концепции морской мощи Мэхена, Корбета и Коломба; "стратегия непрямых действий" Лиддел-Гарта. Важно понимать, что всякая мистика насчёт "вековечного противостояния Моря и Суши" существует только в головах людей, не сумевших понять простую мысль Маккиндера. Представьте себе большой круглый Остров, окружённый морем. В море находится Архипелаг из нескольких более мелких островов. Одна держава контролирует Остров, вторая - базируется на Архипелаге и владеет морем. Назовём первую "сухопутной", вторую - "морской". Сухопутная держава, по определению, располагает большими ресурсами и большим населением, потому что у неё больше суши. Но морской державе изначально проще перемещать свои силы по морю. А для ведения боевых действий необходимо перебрасывать ресурсы и людей. Таким образом, морская держава всегда сможет организовать давление на сухопутную державу в любой точке морского побережья Острова, создав там себе локальное преимущество. Сухопутная держава может на это ответить только переброской в этот район людей и ресурсов из других регионов. Но делать это ей приходится по суше, потому что море ей не принадлежит. В свою очередь, морская держава может легко поменять свой план и начать атаковать сухопутную державу где-нибудь ещё, ведь в её распоряжении всё побережье. Сухопутная держава не может так же просто перенацелить свои ресурсы - если она задействовала их в одном месте, их сложно использовать где-нибудь ещё, ведь суша обладает огромным "трением". (...)

С другой стороны, продолжая мысль Маккиндера, если сухопутная держава сможет построить сеть скоростных железных дорог через центр Острова, она получит преимущество в манёвре ресурсами за счёт развитых внутренних коммуникаций. По морю, вокруг Острова, везти грузы проще, но путь через центр Острова всегда будет короче, по определению. Игрок, контролирующий центр Острова, способен создать транспортную сеть, которая позволит ему использовать все ресурсы Острова, в любой точке Острова. А ресурсы Острова, по определению, превосходят ресурсы Архипелага. Обеспечив безопасность своих прибрежных территорий, сухопутная держава может начать экспансию в океан, построить флот и выиграть борьбу за море, за счёт ресурсов Суши. Следовательно, задача морской державы состоит в том, чтобы не допустить такого развития событий.


В приложении к конкретной геополитической ситуации (начала 20 века), Макиндер говорил, что англосаксонской гегемонии угрожают следующие варианты развития событий, которых ни в коем случае нельзя допустить (*):

1) Убедительная победа какой-нибудь из западноевропейских держав (т.е., Германии) в войне с Россией.
2) Союз между Германией и Россией.
3) Великая азиатская держава (японо-китайский альянс) завоёвывает Россию и получает доступ к ресурсам Сибири.

Легко заметить одну важную деталь, которую, тем не менее, нередко упускают из вида отечественные толкователи классической геополитической теории. В рамках этой схемы, Россия не является главным врагом Британии. Помимо географии, есть ещё и культура, а расовый перк русских - это "дураки и дороги". Что исключает "преимущество в манёвре ресурсами за счёт развитых внутренних коммуникаций". Русские в данном случае выступают "собакой на сене", их роль состоит в том, чтобы сидеть на ресурсах и не отдавать их тем, кто мог бы воспользоваться ими более эффективно с точки зрения борьбы за гегемонию.

Американский геополитик Спикмэн сформулировал эту мысль ещё более чётко. Суть Острова - в его Побережье (Rimland). Именно на Побережье всегда возникают наиболее развитые державы. У них есть удобный выход к морю, но им не хватает ресурсов, чтобы бросить вызов Архипелагу, владеющему морем. Единственный выход для них - это экспансия вглубь Острова. Архипелаг в этом случае может оказывать поддержку центральной державе Острова против конкурентов с Побережья. Если в центре Острова будет геополитический вакуум, какая-нибудь из держав Побережья может усилиться за счёт этого вакуума -> завладеть ресурсами Острова -> бросить вызов Архипелагу на море. Поэтому Архипелаг заинтересован в существовании большой сухопутной державы, которую очень сложно завоевать: конечно, при условии, что эта роль достанется глупому и неэффективному игроку.

В своей книге "Geography of the Peace" (1944) Спикмэн показывает, что Англия и США смогут договориться с СССР, если СССР добровольно примет на себя обязательства по борьбе с конкурентами Англии и США на территории глобального Побережья-Римленда, станет англо-американской континентальной шпагой и "смотрящим" по Евразии: не как обычно, из-под палки, а сознательно. (Правда, Спикмэн тут же разрушает собственную схему, когда пишет о том, что Китай мог бы играть аналогичную роль англо-американского "смотрящего" применительно к азиатской части Римлэнда. Согласитесь, что это всё меняет!)

Итак, повторим. Если в многостороннем конфликте существует жизненно важный (опасный) для нас ресурс, который мы не можем контролировать напрямую, контроль над ним следует уступить самому слабому (безопасному для нас) участнику. И давить об него всех потенциально опасных конкурентов. Как-то я читал в сети наброс одного западного фаната на тему того, что если Саурон или Саруман при помощи Кольца всех закрышуют, и если Кольцо нельзя доверить никому из сильных хороших, ни Гэндальфу, ни Галадриэль, а слабые его не удержат, то Кольцо следовало бы отдать морийскому балрогу, чтобы затем поддерживать его против Саурона. (Формальное математическое обоснование.) Вот это логика английской стратегии, как она есть.

Но на самом деле, я хотел привести в пример фильм "Области тьмы" (Limitless), где рассматривались многие интересные вопросы, в том числе, связанные с конспирологическим мифом. Герой Брэдли Купера случайно превращается в супергения. Он может достичь успеха в любой области человеческой деятельности. Он хочет разбогатеть и взойти на глобальный Олимп, перестать быть пешкой и стать игроком, но есть одна проблема, ему необходим начальный капитал. Как гласит мудрая армянская пословица, "нет денег - нет денег" (и её казахский вариант, "без коня и коня не украдёшь"). У героя есть талант, у героя есть всё, что угодно, но он всё равно беспомощен: способность превратить миллион долларов в миллиард не поможет, если под рукой нет миллиона. Настоящие деньги можно взять только в банке - но там ему столько не дадут - или у мафии. Герою пришлось связаться с русской мафией, и это привело к таким серьёзным проблемам, что он только чудом и волей сценаристов остался в живых.

Иначе говоря, вот есть мы, хозяева мира. Чтобы нас подвинуть, нужны Деньги. Но все Деньги у нас, и мы не собираемся ими просто так делиться. А те Деньги, которые не у нас, можно взять только у Русских Бандитов. Но с ними связываться себе дороже. При этом, при всей их брутальности, Русские Бандиты не способны угрожать нашей гегемонии. И это и есть главная причина, по которой мы дозволяем им владеть частью Денег.

[Заодно, это одна из тем, которую слили в последних Кингсменах. Гениальная социопатка Поппи (Джулианна Мур) хочет войти в число основных игроков мировой экономики и реализовать свои прорывные идеи в области робототехники и фармакологии. Но для этого нужны значительные и отсутствующие у неё средства. Искать их приходится в области теневой экономики, нигде больше "ничейных" финансовых потоков нет. Поэтому Поппи вступает в борьбу за контроль над мировым рынком наркотиков, но это, в свою очередь, намертво привязывает её к сфере наркоторговли и исключает возможность какой-либо легализации и дальнейшего роста. Шах и мат.]

А возвращаясь к тому, с чего мы начали - от этого принципа, находящегося на стыке стратегии и конспирологии, легко сделать шаг к чисто конспирологической концепции криптоколонии: если мы не можем контролировать критический ресурс напрямую, мы всё равно должны контролировать его через цепочку подставных лиц, которые, в конечном счёте, работают на нас.

Лабутены: генезис и структура

          Туфли на гротескно, аномально высоком каблуке созданы и создаются для толстопятых (а в массе, еще и коротконогих) баб с лыжами от 40-го размера вместо стоп.  Обладательницам соразмерных тел, "гомеопатических" ножек и тонких лодыжек такой каблук не нужен, поскольку не только чрезмерен, нарушая исходно красивую линию, но и неудобен, а прой просто невозможен физически, не давая никаких эстетических преимуществ, а совсем наоборот.

          Творцы подобной обуви наверняка сознают это, но по понятным причинам не афишируют.  Так проявляет себя общее снижение "породистости" населения на фоне утраты государством и обществом эстетически- и этически-нормирующей функции.

Отрывки из книги - Киплинг - часть III

Postée à l'origine par pranava sur Отрывки из книги - Киплинг - часть III

Выкладывать это стихотворение я поначалу не собирался. Во-первых, потому что это уже третье произведение одного автора, а я поначалу обещал ограничится двумя. Во-вторых, потому что я решительно недоволен результатом, то есть перевод мне явно не удался.

Но случилось так, что, во-первых, стихотворение это возникло в очередной раз как иллюстрация моих собственных слов, но адресат не понимал по-английски. Во-вторых, перевод играет в данном случае роль сугубо утилитарную: передать худо-бедно смысл и намерение автора. Тем более, есть еще и подстрочник.

Но, если серьезно, это одно из наиболее ярких стихотворных произведений Киплинга, дающее предельно полное представление о его художественном методе. Из-за большей плотности смысла в оригинале, перевод вышел несколько простоват и наивен, но простота эта не случайна, потому что, по сути, все это, не сказать, чтобы короткое, стихотворение передает одну и ту же, незамысловатую на первый взгляд (хотя и парадоксальную для многих) идею, аргументируя и освещая ее с разных сторон. «Фишка» его в том, что смысл раскрывается постепенно и, главным образом, спустя некоторое время по прочтению, но достигается это непередаваемой энергетикой и довольно циничным (свойственным, кстати, Киплингу вообще) подбором словообразов. Оценить это вполне, можно, конечно, только владея языком оригинала, а в переводе, на мой не слишком квалифицированный взгляд, этого не слышно. Поэтому, возможно, подстрочник в данном случае, действительно, не помешает. :-) Орфография традиционная для таких случаев: через знак дроби (/) даны варианты, в круглых скобках - комментарии по ходу, в квадратных - слова и выражения, в оригинале отсутствующие.


tumblr_mimrsr3CnJ1rwtm9vo1_500



Радьярд Киплинг
САМКА

(перевод Вадима Румынского)

Если гималайский фермер на медведя набредет,
Покричит он, чтобы монстра отпугнуть, и тот уйдет.
Но медведица немедля растерзает наглеца,
Потому что самка зверя смертоноснее самца.

Днем на солнце нежась, аспид, услыхав беспечный шаг,
Отползет с тропы подальше, чтобы встречи избежать,
Но не двинется и с места, не предпримет ничего
Самка змея, что намного смертоноснее его.

Йезуиты, что крестили и гуронов и чокто,
Быть избавлены молили от жестокой мести скво.
И не воины, а жены наводили страх на них,
Тем, что были смертоносней доблестных мужей своих.

Кроткий духом муж не скажет то, что на сердце лежит,
Зная, что жена от Бога не ему принадлежит.
Но и фермер и охотник согласятся меж собой,
Что и женщина и самка лишь смертельный примут бой.

А мужчина, по натуре, то медведь, то червь, то плут,
Предпочтет договориться, поступиться чем-нибудь.
И лишь изредка, отбросив все сомненья заодно,
Действием поставит точку там, где следует оно.

Страх и глупость вынуждают над поверженным врагом
Учинить суда подобье без нужды малейшей в том.
Грязной шуткой успокоен, сожаленьями распят -
Медлит он с прямым решеньем, и судьба его - разврат!

Но жена его от Бога каждой клеткой естества
Лишь к одной стремится цели, лишь в одном всегда права,
И покуда поколеньям не предвидится конца,
Будет самка, без сомненья, смертоноснее самца.

Та, кому грозит под пыткой смерть за каждое дитя,
Не отчается в попытках, не свернет с пути, шутя.
То - мужские лишь причуды, и не в том находит честь
Та, чья жизнь - иное право, что сама оно и есть.

В этот мир она приходит лишь как мать и как жена,
И величье только в этом обрести вольна она.
И когда вне уз семейных право требует свое,
Тот же образ принимает, та же власть ведет ее.

Убежденья, словно узы для нее, коль нет других,
Ну а доводы, как дети: бог безумцу помоги!
Никакого обсужденья, но слепая ярость, стих,
Разбудивший самку зверя, чтоб сражаться за своих.

Наглый вызов, обвиненья - но медведица разит,
Яд коварства и сомненья - но змея стрелой летит.
Обнажая нерв за нервом, не отступится, пока
Жертва корчится в мученьях, как священник у столба.

И выходит, что мужчина, отправляясь на совет
С храбрецами удалыми, не зовет ее к себе,
Ибо, во вражде со смыслом, служит, кроток он и нем,
Богу отвлеченных истин, что неведом ей совсем.

Зная это, знает также, что она с порога рая
Направлять должна - не править, увлекать, не подчиняя.
И она напоминает все о том же без конца,
Что и женщина, как самка, смертоноснее самца.

_______________

Rudyard Kipling
THE FEMALE OF THE SPECIES
Самка / женская особь видов [животных]

When the Himalayan peasant meets the he-bear in his pride,
Когда гималайский крестьянин встречает медведя на своей земле (букв. «на предмете своей гордости»)
He shouts to scare the monster, who will often turn aside.
Он кричит, чтобы испугать чудовище, которое зачастую сворачивает в сторону.
But the she-bear thus accosted rends the peasant tooth and nail.
Но медведица, [встретив] такое обращение, воздает крестьянину зубами и когтями,
For the female of the species is more deadly than the male.
Потому что самка / женская особь видов [животных] смертоноснее самца.

When Nag the basking cobra hears the careless foot of man,
Когда наг, нежащаяся [на солнце] кобра слышит беспечную стопу человека,
He will sometimes wriggle sideways and avoid it if he can.
Он иногда отползает (букв. «извивается») в сторону и избегает [встречи], если может.
But his mate makes no such motion where she camps beside the trail.
Но его супруга/подруга/самка не совершает такого движения, когда располагается близь тропы.
For the female of the species is more deadly than the male.
Потому что самка / женская особь видов [животных] смертоноснее самца / мужской особи.

When the early Jesuit fathers preached to Hurons and Choctaws,
Когда ранние отцы-иезуиты проповедовали гуронам и чокто,
They prayed to be delivered from the vengeance of the squaws.
Они молили [Бога] быть избавленными от мести скво.
'Twas the women, not the warriors, turned those stark enthusiasts pale.
Это женщины, а не воины, заставляли этих суровых энтузиастов бледнеть.
For the female of the species is more deadly than the male.
Потому что самка / женская особь видов [животных] смертоноснее самца / мужской особи.

Man's timid heart is bursting with the things he must not say,
Боязливое сердце мужчины разрывается от вещей, [о] которых он не должен говорить,
For the Woman that God gave him isn't his to give away;
Потому что женщина, которую дал ему Бог, не его, чтобы ею распоряжаться;
But when hunter meets with husbands, each confirms the other's tale –
Но когда охотник встречается с домохозяевами, каждый [из них] подтверждает рассказ другого:
The female of the species is more deadly than the male.
Самка / женская особь видов [животных] смертоноснее самца / мужской особи.

Man, a bear in most relations—worm and savage otherwise, –
Мужчина: медведь в большинстве отношений; червь и дикарь - в остальных.
Man propounds negotiations, Man accepts the compromise.
Мужчина предлагает переговоры, мужчина идет на (букв. «принимает») компромисс.
Very rarely will he squarely push the logic of a fact
Очень редко он прямо доведет (букв. «продвинет», «подтолкнет») логику событий/происшедшего (букв. «сделанного»)
To its ultimate conclusion in unmitigated act.
До ее окончательного завершения в [ничем] не смягченном действии.

Fear, or foolishness, impels him, ere he lay the wicked low,
Страх или глупость побуждают его, даже когда он повергает злодея,
To concede some form of trial even to his fiercest foe.
Допустить нечто вроде суда даже над самым ярым/лютым/свирепым своим врагом.
Mirth obscene diverts his anger – Doubt and Pity oft perplex
Грязное веселье отвращает его гнев, сомнение и сожаление часто приводят его в замешательство
Him in dealing with an issue –to the scandal of The Sex!
При решении вопроса к половому позору/бесчестью («сексуальному скандалу»).

But the Woman that God gave him, every fibre of her frame
Но женщина, которую дал ему Бог, каждым волокном своего скелета
Proves her launched for one sole issue, armed and engined for the same;
Подтверждает, что направлена на одну единственную цель и для нее вооружена и оснащена.
And to serve that single issue, lest the generations fail,
И, чтобы служить этой единственной цели, дабы не пресеклись поколения/роды,
The female of the species must be deadlier than the male.
Самка / женская особь видов [животных] должна быть смертоноснее самца / мужской особи.

She who faces Death by torture for each life beneath her breast
Та (она), которая сталкивается (букв. «обращается лицом») со смертью под пыткой за каждую жизнь под своим сердцем (букв. «под своей грудью»),
May not deal in doubt or pity – must not swerve for fact or jest.
Не может занимать себя сомнениями или сожалениями - не должна сворачивать с пути ради факта или действия.
These be purely male diversions – not in these her honour dwells –
Это, да будут, чисто мужские отклонения - не в этом покоится/присутствует ее честь.
She the Other Law we live by, is that Law and nothing else.
Она - иной закон, которым мы живем. Только этот закон - и ничто более.

She can bring no more to living than the powers that make her great
Она не может привнести ничего в жизнь, кроме сил/способностей, придающих ей величие
As the Mother of the Infant and the Mistress of the Mate.
Как матери младенца и любовнице/хозяйке супруга/любовника/самца.
And when Babe and Man are lacking and she strides unclaimed to claim
И/но когда ребенка и мужа нет, и она выступает, непрошенная, потребовать
Her right as femme (and baron), her equipment is the same.
Своего права как жены и барона (свободного человека), ее облачение/оснащение то же.

She is wedded to convictions – in default of grosser ties;
Она замужем (букв. «связана») за убеждениями - в отсутствие более грубых уз.
Her contentions are her children, Heaven help him who denies! –
Ее аргументы - ее дети. Небеса, помогите тому, кто [это/их] отрицает!
He will meet no suave discussion, but the instant, white-hot, wild,
Он не встретит учтивого обсуждения, но мгновенную/внезапную, раскаленную добела, дикую
Wakened female of the species warring as for spouse and child.
Разбуженную самку [животного], сражающуюся, как за супруга или дитя.

Unprovoked and awful charges – even so the she-bear fights,
[Ничем] не вызванные / не спровоцированные и ужасные обвиненья - даже если так, медведица дерется/бьется/борется,
Speech that drips, corrodes, and poisons – even so the cobra bites,
Речь, которая просачивается, разъедает и отравляет - даже если так, кобра кусает.
Scientific vivisection of one nerve till it is raw
Научная вивисекция единственного нерва, пока он не оголится,
And the victim writhes in anguish – like the Jesuit with the squaw!
И жертва корчится в агонии, как иезуит у скво!

So it comes that Man, the coward, when he gathers to confer
Вот и выходит, что мужчина, трус, когда собирается совещаться
With his fellow-braves in council, dare not leave a place for her
Со своими товарищами храбрецами на совете, не дерзает/отваживается уделить место ей
Where, at war with Life and Conscience, he uplifts his erring hands
[Там], где в распре / состоянии войны с [самой] жизнью и совестью он воздевает свои заблуждающиеся руки
To some God of Abstract Justice – which no woman understands.
К некому богу отвлеченной справедливости, которого не понимает ни одна женщина.

And Man knows it! Knows, moreover, that the Woman that God gave him
И мужчина знает это! Знает сверх этого, что женщина, которую дал ему Бог,
Must command but may not govern – shall enthrall but not enslave him.
Должна коммандовать/посылать/направлять, но не может / не вправе править - обязана очаровывать (букв. «опутывать»), но не порабощать его.
And She knows, because She warns him, and Her instincts never fail,
А/и она знает, потому что предупреждает его, а ее инстинкты никогда не подводят,
That the Female of Her Species is more deadly than the Male.
Что самка / женская особь ее вида смертоноснее самца / мужской особи.




_______________

Rudyard Kipling
THE FEMALE OF THE SPECIES

When the Himalayan peasant meets the he-bear in his pride,
He shouts to scare the monster, who will often turn aside.
But the she-bear thus accosted rends the peasant tooth and nail.
For the female of the species is more deadly than the male.

When Nag the basking cobra hears the careless foot of man,
He will sometimes wriggle sideways and avoid it if he can.
But his mate makes no such motion where she camps beside the trail.
For the female of the species is more deadly than the male.

When the early Jesuit fathers preached to Hurons and Choctaws,
They prayed to be delivered from the vengeance of the squaws.
'Twas the women, not the warriors, turned those stark enthusiasts pale.
For the female of the species is more deadly than the male.

Man's timid heart is bursting with the things he must not say,
For the Woman that God gave him isn't his to give away;
But when hunter meets with husbands, each confirms the other's tale –
The female of the species is more deadly than the male.

Man, a bear in most relations—worm and savage otherwise, –
Man propounds negotiations, Man accepts the compromise.
Very rarely will he squarely push the logic of a fact
To its ultimate conclusion in unmitigated act.

Fear, or foolishness, impels him, ere he lay the wicked low,
To concede some form of trial even to his fiercest foe.
Mirth obscene diverts his anger – Doubt and Pity oft perplex
Him in dealing with an issue –to the scandal of The Sex!

But the Woman that God gave him, every fibre of her frame
Proves her launched for one sole issue, armed and engined for the same;
And to serve that single issue, lest the generations fail,
The female of the species must be deadlier than the male.

She who faces Death by torture for each life beneath her breast
May not deal in doubt or pity – must not swerve for fact or jest.
These be purely male diversions – not in these her honour dwells –
She the Other Law we live by, is that Law and nothing else.

She can bring no more to living than the powers that make her great
As the Mother of the Infant and the Mistress of the Mate.
And when Babe and Man are lacking and she strides unclaimed to claim
Her right as femme (and baron), her equipment is the same.

She is wedded to convictions – in default of grosser ties;
Her contentions are her children, Heaven help him who denies! –
He will meet no suave discussion, but the instant, white-hot, wild,
Wakened female of the species warring as for spouse and child.

Unprovoked and awful charges – even so the she-bear fights,
Speech that drips, corrodes, and poisons – even so the cobra bites,
Scientific vivisection of one nerve till it is raw
And the victim writhes in anguish – like the Jesuit with the squaw!

So it comes that Man, the coward, when he gathers to confer
With his fellow-braves in council, dare not leave a place for her
Where, at war with Life and Conscience, he uplifts his erring hands
To some God of Abstract Justice – which no woman understands.

And Man knows it! Knows, moreover, that the Woman that God gave him
Must command but may not govern – shall enthrall but not enslave him.
And She knows, because She warns him, and Her instincts never fail,
That the Female of Her Species is more deadly than the Male.

Путь к коммунизму: уничтожение семьи, частной собственности и государства

       
          «Коммунизм неизбежен, как неизбежна смена времен года».

       

          Неизбежен в контексте НТР и НТП – так называемых «модерна» и «постмодерна», а, поскольку альтернативных вариантов организации физической реальности в ближайшее время не предвидится, то и реальность общественная также представляется безальтернативной.  Чем далее, тем более формирование, усложнение и утончение «техносферы» делает человека не более чем элементом единого социального механизма во всех его проявлениях: от сугубо производственного до интеллектуального и идейного.  Он существует вне естественной среды, где мог бы успешно выживать и развиваться как самостоятельно, так и коллективно, полностью завися от порожденного его же усилиями монстра в самых элементарных физиологических потребностях.  Современная урбанизированная среда – безжизненная пустыня, подобие жизни в которой поддерживает лишь функционирование техногенных сетей снабжения и утилизации.
Проблема восприятия большинством людей очевидной перспективы перехода к распределению по принципу «от каждого – по способностям, каждому – по потребностям» (связанным с реализацией этих способностей) состоит лишь в одном – непонимании того, в какой последовательности это произойдет и почему.  Отвечая на последний вопрос, Маркс пишет о противоречии между общественным характером производства и частным характером присвоения.  Однако, как показала практика последующих ста лет, устранить это противоречие вполне возможно при помощи тех же технических средств, на которые, как на средство избавления от эксплуатации, так уповали коммунисты и социалисты Прекрасной эпохи.  Информационная инфраструктура успешно используется для перераспределения и присвоения «денежных потоков», а неизбежный коллективизм производства великолепно компенсируется растущей разобщенностью, «атомизацией» социума.  Но именно в ней, в ее путях и тенденциях и кроется ответ на оба вопроса.

          В своей известной работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельс подробно и основательно рассматривает происхождение трех важнейших институтов современного ему капиталистического общества как непременных основ любого классового общества вообще.  Соответственно, отмирание, изживание этих институтов мыслилось последователями классиков и более широкими кругами социальных революционеров обязательным условием формирования общества бесклассового, коммунистического.  Но, в виду очевидно большей актуальности, внимание всегда уделялось лишь двум последним – частной собственности и государству – роль же семьи оставалась как бы за рамками рассмотрения, если не считать анархистов, предлагавших упразднить ее сразу, без достаточных предпосылок.  Любой же «реальный» социализм вынужден был всегда констатировать значительную все еще роль семейных отношений в обществе, используя их поначалу (после неизбежных идеалистических попыток обобществления) как опору, и подвергая разложению лишь естественным образом, в результате развития производительных сил и производственных отношений, требовавшего, как и на капиталистическом Западе, высокой мобильности населения, занятости (и, следовательно, эмансипации) женщин, разрушения и снижения роли в экономике мелких (прежде всего, сельских) хозяйств, создания всеобъемлющей системы государственных воспитательных и образовательных учреждений, перенявшей к концу 20-го века соответствующие функции семьи почти полностью.

          Однако даже при этом, то, что уничтожение семьи и родственных отношений представляет собой необходимое условие перехода к коммунистической формации, обходилось молчанием.  Сегодня же, по прошествии тридцати лет с момента демонтажа социалистического проекта роль и первоочередность уничтожения семьи для формирования бесклассового общества видны невооруженным глазом, поскольку за это время процесс успел выйти на финишную прямую и набрать обороты.  Современные западные государства десятилетиями твердо держат курс на разрушение и противодействие формированию любых устойчивых людских сообществ, поощряя и директивно навязывая игнорирование любых различий между людьми («политкорректность»), лишая детей при первой же возможности семей и перебрасывая их затем от одних «усыновителей» к другим либо содержа в детских домах, ежегодно переформировывая школьные классы и т. д. – как будто мало того, что не только рождение и воспитание детей, но и ведение совместного хозяйства давно уже бессмысленно экономически.  В современных условиях ребенок – хлопотный и затратный проект, рентабельность которого стремится к нулю, потому что все необходимое для жизни человека обеспечивает кто и что угодно, но не семья.  Достигнув того или иного дееспособного возраста, приобретя (в зависимости от статуса, культуры и/или амбиций родителей) профессию, образование или просто элементарные навыки выживания в городской среде, ребенок имеет возможность жить самостоятельно и автономно от любых других людей, и большинство ею пользуется.  Одним словом, с самого раннего возраста человек ничего не должен никому, кроме социальных структур, замкнутых на государство, которое, поэтому, прикажет долго жить последним из энгельсовой триады.

          Картина дальнейшего пути к коммунизму вырисовывается довольно ясная и, увы, это будет совсем не то, что представлялось сэру Томасу Мору и, тем более, советским фантастам.  Из трех, первой окончательно погибнет семья, и люди, не имея ее в качестве опыта и даже примера, утратят сами навыки и стремление к образованию долговременных квази-семейных сообществ, в том числе, по корыстному принципу – «мафий».  Вместе с тем утратит всякий смысл и будет упразднена de facto частная собственность на средства производства, поскольку субъектами борьбы за нее выступают на самом деле, не отдельные люди, а сообщества, образуемые по имущественным интересам, наиболее крупными из которых являются марксовы классы.  Перед лицом примитивной и хищной рациональной машины, которую представляет собой государство, отдельный индивид не может ни иметь, ни обеспечивать никаких материальных интересов.  Вырванный из любого социального контекста, предельно замкнутый в своем стремительно сужающемся мирке, не мыслящий ничего большего себя он станет идеальным «атомом» системы, которую с тех пор нельзя будет считать государством, поскольку работать она будет в полностью автоматическом режиме, утратив за ненадобностью большинство исходных функций, включая подавление и принуждение, поскольку принуждать будет некому и не для кого.  Государство умрет последним, а вместе с тем наступит и чаемый многими уже давно окончательный смысловой коллапс.

          Все это, конечно, в отсутствие внешних факторов, вроде чаемого не меньшим числом десанта из созвездия Ориона или пришествия анунахов.  Метафизическая теория и исторический опыт человечества в этом едины: что-нибудь непредвиденное случается всегда, а любая инерционная модель (вроде пресловутых менделеевских пятисот миллионов) – следствие неполноты картины.

 

Чё делать? - вечный вопрос

       Вопрос возник в очередной раз на Фейсбученьке в связи с верными в принципе высказываниями ухарского вида еврея по фамилии Болдырев, которого многие мои знакомые склонны почему-то рассматривать как некую политическую альтернативу, на что можно ответить так:

          "Власть никогда не была и не будет подотчетна народу и, тем более, контролируема им. Прежде всего, потому, что никакого народа, как субъекта политики или истории, не существует. Как орудие, он есть, да, но и в этом качестве - противоречив и неоднороден.

       Во-вторых, потому, что по своей природе, власть - явление исключительное: в том ее привлекательность для соискателей и обаяние для остальных. Власть - это способность и возможность влиять и менять: никакой народ (то есть многочисленное сообщество людей, даже единых генетически) на это не способен, и, более того, ему этого не нужно от слова "совсем". Потому он так легко покупается на лозунги о стабильности, раскачиваемой лодке, "лишь бы не было войны" и т. п.

         Наконец, настоящая власть (не декоративная, цирковая, вроде разных презиков и депутатов, а реально действующая) всегда отстраненна, трансцендентна по отношению к своему предмету. Чинить табуретку или даже сложную машину довольно естественно, зашить порез на собственном теле уже сложнее, а сделать самому себе операцию на сердце невозможно даже технически.

         Поэтому разного рода "демократии", включая кукольно-образцовые европейские (швейцарскую, исландскую), и, как ни печально, советы депутатов трудящихся, в лучшем случае, - не более чем система обратной связи, а в худшем, - просто циничная ширма.

       Что остается? Смотря кому и при каких обстоятельствах. В любом случае, из положения "обычного человека" повлиять на происходящее непосредственным образом нельзя. Для таких, как я (и не только), современная система отвратительна и почти невыносима, но многие чувствуют себя в ней, как рыбы в воде (точнее, как черви в говне)".

Краткое рассуждение о незамысловатой сущности власти, подкрепленное этимологией слова "империя"

 Любая власть сводится, в конечном счете, к праву (а точнее, к подкрепляющей его способности) применить физическую силу.  То есть, в конечном счете, убить.

      Мало кто вспоминает теперь о том, что латинский глагол "imperare" значит, в первую очередь, "предавать смерти".  Он родственен латинскому же "perire" (гибнуть) - ср. фр. "périr", англ. "perish" и т. п. -  представляя собой вариант его активной формы.  Провозглашая полководца императором, легионеры не только отмечали факт уничтожения возглавляемыми им войсками значительного числа неприятелей (как правило, более тысячи), но признавали за ним право карать смертью.  И императоры республиканского времени активно этим правом пользовались, хотя и не злоупотребляли.  Наиболее хрестоматийный и, возможно, наиболее поздний пример - децимация, устроенная Марком Крассом в войсках, деморализованных поражением от Спартака.  Отобранного по жребию каждого десятого остальные девять должны были забить насмерть палками, после чего стыд за содеянное, реализованный в жажде мести, был столь велик, что поражение непобедимого "фракийца" от битых им уже, казалось бы, воинов последовало незамедлительно.  Пленных не брали вообще: те несчастные, которых потом распяли вдоль Аппиевой дороги, попались людям Помпея и Лукулла, настроенным гораздо более благодушно.

      В первые сто лет империи - период правления так называемой династии Юлиев-Клавдиев - императорами были не все принцепсы, поскольку не все они были, в собственном смысле, военными (как, например, Калигула, Нерон и Клавдий), что не мешало им, однако, использовать это право (imperium) весьма широко.  Если это и вызывало у кого-то возражения, то довольно скоро форма была приведена в соответствие содержанию: Флавии и Антонины - монархи периода кульминации римского могущества - почти все были императорами в формальном (военном) смысле этого слова.

      Если некая власть (общественный институт) убивает, и никто не в состоянии оспорить ее право на это, такая власть "легитимна" или, по крайней мере, своевременна.  Она будет осуществляться беспрепятственно, имея широкую поддержку.  А недовольные есть всегда.

      Соответственно, по решимости власти применять силу можно судить о том, насколько она, вообще, власть.  Например, предыдущая власть на Украине была не способна к этому с самого начала, с тех пор, когда это впервые потребовалось.  Потому что наличие у нее такого права не признавали даже те, кто должен был эту силу применять.  Они совершенно справедливо подозревали, что все свалят на них, что и произошло - так всегда происходит.

      Констатация физической силы как окончательного источника власти имеет еще одно, оптимистическое, на мой взгляд, следствие.  В современном нам мире власти пытаются придать иное обличье.  Широко распространена убежденность в том, что настоящая власть - это деньги (возможность их издавать и регулировать), хозяйственные ресурсы, информация (секреты), массовая информация (вплоть до конкретного "зомбоящика" - так называемая, "четвертая власть") и т. п. - то есть инструменты влияния на условия жизни людей.  Даже при перечислении конкретных "ветвей власти" "демократических" государств, реальную сущность власти умудряются спрятать за словом "исполнительная", причем декларируемого права убивать нет и у нее.  То есть, она как бы может (чужих и/или по крайней необходимости), но это очень, очень, очень, очень плохо - ай, ай, ай!  Конечно, в действительности, там, где власть сильна, она мочит, не задумываясь, но публике все это преподносится не как убийство, а как угодно: от "принуждения к миру" до "гумо-нитратного коврометания".

      Однако, все по-прежнему зависит от того, в чьих руках находятся упомянутые инструменты влияния.  Да, с их помощью можно в известной степени регулировать хозяйственную деятельность, преобладающие в обществе настроения, но нельзя исключить появление тех, кто готов умирать и убивать, не взирая ни на какие условия, равно как и выход таких людей на позиции, позволяющие эти инструменты влияния обойти.  И они вполне в состоянии при определенных условиях все эти инструменты отобрать или уничтожить (по крайней мере, частично).  Если власть сильна, массовые волнения вроде "Торжища людского" для нее ничто.  Применяя силу дозированно, но решительно, скоро и бескомпромиссно, нормальная власть предотвращает гораздо более тяжелые и зачастую кровавые последствия для страны в целом.  В идеальном случае этого даже не заметно: просто, сила незримо присутствует в атмосфере как потенция, вселяя в людей не страх и нервозность (как, казалось бы, должна), а спокойствие и уверенность.  Потому что сами люди ассоциируют себя с ней.  Тут, конечно, можно возопить о "попрании свободы" и притянуть остальные лозунги либерастов, но на деле, людям, спопобным мыслить и действовать, свободы достаточно и тогда.  Поскольку они понимают, что проявление силы требует ограничений, рамок, русла.  Иначе она просто рассеется, и все.

    Не страшны ей даже большевистские "телеграф, телефон, вокзалы" или, в современном контексте, "интернет, мобильная связь, аэропорты", потому что все это многократно продублировано, а захватившая их даже боеспособная армия без снабжения долго не продержится.  На крайний случай есть БОВ, БПЗ (или ПЗБ?), еще раз БОВ, ТЯО и прочие малоприятные для обороняющихся "ништяки", применению которых сильной властью во свое спасение ничто не препятствует.

 А вот реальная угроза жизни реальных этой власти представителей - дело совсем другое...