Category: литература

"В Европе холодно, в Италии темно..."

...В Берлине пьют российские поэты -
Михайлов и Белов. Через окно
отеля виден парк. И это Трептов
печальный парк. Здесь водку разольют
в пластмассовые хрупкие стаканы.
Здесь раз в году случается салют -
под новый год... что, в общем-то, не странно,
и, в общем, объяснимо... В никуда
их поведёт широкая аллея,
где некогда Берлинская стена,
а ныне - ресторанчики белеют.
Как странно жить, когда кругом Берлин...
Контрастным душем - вспомнится Россия,
где выветрен извечный русский сплин,
но так и не пришёл ещё мессия.
Калининград, пусть даже - Кёнигсберг
(что произносишь всё-таки по-русски).
В Берлине холодно. Ложится первый снег
на черепиц чернеющие сгустки.
В Берлине холодно... В Италии - Бог весть.
А в Кёнигсберге - море на подошвах...
Поэты пьют, за тех, кто были здесь,
за всех других... за будущих и прошлых.

https://www.netslova.ru/inozemtseva/ulitsy.html

Некоторые ориентиры касательно того, сколько пили американские инсургенты и их современники

   В рамках рубрики (на Фейсбуке - см. тэги ниже) хотелось бы вновь поднять тему потребления алкоголя известными людьми прошлого, внимательное изучение которой ведёт к неизбежному выводу о том, что до наступления эпохи всеобщей механизации и автомобилевождения, нормы потребления напитков и представления об этих нормах были совсем иными, чем теперь. Пили все, просто по необходимости (других способов длительной консервации жидких вкусняшек не было), а те, кто, как говорится, любил это дело, - в невероятных по нынешним временам количествах. Вся современная западная, и не только, культура создана людьми, для которых алкогольные напитки были чем-то самим собой разумеющимся, как бы современным лицемерам и злобствующим недоумкам не хотелось иного. Это касается всех: литераторов, музыкантов, художников, учёных, военных (в том числе, таких разрекламированных доходяг и зожников, как Суворов), государственных и церковных деятелей, включая монахов и даже аскетов.

   Итак, вашему вниманию предлагается (возможно, уже предлагавшееся в других контекстах) вольное изложение исторического документа. Вольное, при точном воспроизведении содержащихся в нём чисел и мер. Помимо означенной выше темы, в нём нас интересуют сами эти меры, а также названия напитков.

   Вот перевод самого текста:

   «Сохранился (букв. «всё ещё нетронут») барный счёт (букв. «барная таблица») прощального вечера Джорджа Вашингтона в 1787 году. Согласно [этому] счёту, отцы-основатели (букв. «основывающие отцы») выпили 54 бутылки мадеры (сладкого десертного испанского вина), 60 бутылок клярета (красного сухого бордосского), 8 бутылок виски, 22 бутылки портера (тёмного плотного и крепкого пива со стойкой пеной), 8 бутылок алкогольного (букв. «твёрдого», «крепкого») сидра, 12 [кружек] пива и 7 мисок/чаш алкогольного пунша.

Присутствующих было всего 55 [человек]».

   Необходим ряд пояснений касательно тогдашних мер (в порядке упоминания).

1) Предварительно, следует обратить внимание на абсолютную «гремучесть» смеси, практически, любых упомянутых напитков, принятых одновременно. Современный человек «ляжет» от такого очень быстро даже в многократно меньшем объеме.

2) С другой стороны, необходимо учесть пропорциональный состав напитков, среди которых только один, собственно, дистиллят (виски), и его не так уж много.

3) Предположительно, всё это пилось медленно, долго и с удовольствием: за приятной беседой и без всякого намерения напиться в хлам.

Теперь о самих объемах и напитках (как уже сказано, в порядке упоминания).

Бутылки для вина (как десертного – мадеры – так и сухого – клярета) не были тогда стандартизированы по объему, поскольку производились вручную методом выдувания. Поэтому объем каждой конкретной бутылки соответствовал объему лёгких сделавшего её стеклодува, то есть (при щедром допущении в меньшую сторону) – от 2 до 4 литров. Соответственно, 54 бутылки мадеры, это – от 108 до 216 литров её, а 60 бутылок клярета, соответственно, от 120 до 240 литров.

Виски разливали пинтами (чуть меньше 600 мл). Поэтому объем бутылки (точнее, её содержимого, так как полный объем бутылок не стандартизировался), был кратен этой величине. Можно только гадать, сколько пинт было в каждой, но, в угоду зожникам и ханжам, ограничимся одной: 600 мл. Литература этого и следующего за ним периода (навскидку: Ричардсон, Шеридан, Байрон, Диккенс) даёт нам некоторые ориентиры в этом отношении. Пинта виски считалась некоторой минимально достаточной дозой для взрослого мужчины, вроде советских двухсот грамм. Соответственно, 8 бутылок виски = примерно, 5 литров. Не будем забывать, что объем бутылок мог быть кратно большим, что дало бы нам 10 или 15 литров, вместо 5.

   Портер, вообще, сложно разливать по бутылкам из-за плотной и легко образующейся пены. Поэтому бутылки были широкогорлы (как традиционные винные графины, в которых до сих пор продают некоторые американские вина), а их объем – велик. Они больше соответствовали современным пивным кегам: традиционно, от 12 до 20 пинт, то есть, примерно, 7-12 литров каждая или в целом154 – 264 литра. Не исключено, конечно, что это был английский портер: более ценимый и, соответственно, разливавшийся обычно по три-пять пинт в бутылки, подобные по объему винным. Но это уже домыслы.

   Сидр – см. абзац про вино выше. Напиток, в целом, не крепче пива, но объем бутылок, как мы помним, равен объему лёгких человека (при щедром сокращении, см. там же – 2-4 литра). Следовательно, объем выпитого варьируется в диапазоне 16-32 литров.

   Пиво. В свете вышеизложенного, говорить о нём как-то не серьёзно. :-)  Однако, 12 кружек (скорей всего, как и сейчас, по одной пинте, но известны и двухпинтовые) составили от 7 до 14 литров.

   Пунш – самый сложный, пожалуй момент, поскольку ни сейчас, ни уж, тем более, в те времена его состав и объем подачи не регламентируются. Разброс велик: от выверенного по составу фруктового «компота» вроде зангрии до непредсказуемого и порой убийственного «ирландского чая» (смеси всех напитков, которые есть в баре). В угоду оппонентам, поступим консервативно и предпочтём первое. Объем «миски» был никак не меньше 12 литров (20 пинт), хотя, скорей всего, у держателей заведения были свои нормы. В общем, примерно, 80-85 литров этой бормотухи.

#басурманскийчерезмемасы #басурманскийчерезмемы #английскийчерезмемасы #английскийчерезмемы #englishthroughmemes #foreignlanguagethroughmemes

Про "метод Ильи Франка"

          То, что современная "наука" занимается исключительно тем, что присваивает курьезные и несуразные имена своих адептов общеизвестным житейским истинам и выводам, сделанным на основе здравого смысла катое или житое число столетий (и даже десятков столетий) назад, известно мне давно.  Но действительность не прекращает тыкать носом во все новые образцы.  Данный пример в комментариях не нуждается: сначала - выдержка из предисловия, потом - ссылка на сам материал.  Это лишь один из примеров: наверняка, не первый, но яркий и известный.  Издание третье, 1829 года - первое увидело свет в начале XVIII века, вскоре после смерти автора.

          "Locke was a member of the University of Oxford, and, we need not add, one of its greatest ornaments: he knew well the errors of the old system, and, with Herculean vigour, attempted to remove them.  His object was to initiate the pupil generally into the knowledge of a language, before he troubled him with the Rules of Syntax and Prosody, and the medium by which he proposed to give him this initiatory knowledge, was that of Interlinear Translations.  He recommended “taking some easy and pleasant book, such as Aesop’s Fables, and writing the English Translation, made as literal as it can be, in one line, and the Latin words which answer each of them just over it in another: “and he appears to have executed such a translation; for, soon after his death, appeared Aesop’s Fables, in Latin and English, Interlineary , for the benefit of those who not having a master would learn either of these tongues.  By John Locke, Gent."

        "Локк был профессором Оксфордского университета и, по общему мнению, одним из величайших его украшений.  Ему хорошо были известны все заблуждения старой системы, которые он пытался устранить с поистине геркулесовым пылом.  Целью его было приобщить ученика к языку в целом до того, как тот озаботится правилами синтаксиса и стихосложения, а предлагаемым им средством этого приобщения был метод подстрочного перевода.  Он советовал "взять какую-нибудь простую и приятную книгу вроде Басен Эзопа, записывая английский перевод, выполненный по возможности буквально, в одной строке, а соответствующие ему латинские слова - в другой, прямо над ней".  Оказывается, подобный перевод был им все-таки выполнен, поскольку вскоре после его смерти в печати появились "Басни Эзопа по-латински с подстрочным переводом на английский на благо желающих изучить любой из этих языков, не имея учителя [составленные] Джоном Локком, дворянином".

          https://books.google.ru/books?id=ASLnGTytU3YC&pg=PR6&lpg=PR6&dq=Locke+aeneid&source=bl&ots=DtDXOmcMHg&sig=Zj46uijqDMVhfM52gus2zMq1eX0&hl=ru&sa=X&ved=0CDkQ6AEwBWoVChMI_ePk9NbvyAIVSqZyCh3gGAeb#v=onepage&q=Locke%20aeneid&f=false

         

Мир Ивана Ефремова и его мнимые противоречия

       Галина Иванкина (http://zina-korzina.livejournal.com/) предложила для обсуждения вот эту статью: http://zina-korzina.livejournal.com/964305.html

          "Слегка пораскинув мозгами", обнаружил в связи с нею следующее.

         Нельзя подходить к писателю, пусть даже ученому, с меркой создателя настоящих миров: цельных, непротиворечивых, адаптирующихся и развивающихся. По-моему, Ефремов просто писал о том, что было интересно и приятно ему самому, не слишком задумываясь о том, как это будет взаимодействовать между собой. Однобокий подход к насилию и полное отсутствие любопытства, действительно, выглядят наивно. Правда, противопоставление его по этому пункту автором статьи Стругацким еще более наивно, по-моему: ничего там у них такого нет - одно высокомерие, маскирующееся под сочувствие и сокрушающуюся беспомощность.

        На секту (видимо, автор имеет в виду так называемую "тоталитарную секту") мир Ефремова не похож совсем. Если нет ничего, кроме секты, то это уже не секта, а господствующая идеология. Причем, господствующая безальтернативно и беспроблемно. Соответственно, все атрибуты так называемых "тоталитарных сект" в ней отсутствуют: незачем удерживать власть, "зомбировать", приносить регулярные жертвы, культивировать образы врагов. Скорее (в чем я, практически, уверен), мир "Андромеды", "Часа быка" и т. д. - это мир богов, проявляющихся по отношению к мирам всех остальных существ. Все отмеченные автором противоречия легко разрешаются, если представить, что все это свойственно богам: действие путем суггестии (манипуляции вниманием и прочими аспектами психики), ненасилие (что может бог по-настоящему делить с человеком?), навязывание эстетических и интеллектуальных парадигм (в первую очередь, через вибрацию и пластику), искреннее отсутствие любопытства (как следствие всезнания и/или пренебрежения частностями).
         Это, как мне думается, то, что у него на самом деле получилось, несмотря, как я уже говорил, на непроработанность мира в целом, отсутствие подобной задачи.

Откуда есть (и пить) пошла земля русская, да и еще кое-какая

Бесподобная по своей наглости и цинизму смелости и фактической обоснованности теория о происхождении русского этноса.

Собственно, автор, образованный (как говорит он сам, "дрессированный") филолог классик, претендует на создание не просто новой истории, но эпоса, которого нам всегда недоставало.  Сам он утверждает, что ничего не утверждает, а только сводит вместе факты, но "мы-то знаем"... :-)

Предупреждаю: лично мною в книге обнаружено несколько фатальных лингвистических ляпов, пару-тройку из которых можно отнести на счет расхожих в академической среде стереотипов (как о происхождении слова "славяне"), но некоторые непростительны с методологической точки зрения (как рассуждение о слове "волк").

Отдельного рассмотрения заслуживает центральный вопрос всей книги - о хронологии.  Но именно к нему подступиться на ее материале должным образом затруднительно в виду односторонности рассмотрения: автор хорошо владеет латинскими и, в целом, греческими источниками, но арабские (то есть, любые, написанные по-арабски и с применением арабской письменности), а также китайские, трактует с чужих слов.

Однако это, равно как и некоторые длинноты, в том числе, в цитатах, почти не делает чтение менее захватывающим.

Книга довольно пространная, изобилующая ссылками (по словам автора, более трех тысяч), но скучно, точно, не будет: http://yadi.sk/d/kTOqJ145HtFg8

Dead Morose - созвучия не бывают случайными


Дед-мороз - вовсе не добрый дедушка и не бодрячок-маразматик вроде Санта-Клоза (известного у нас как Никола-угодник), а суровое и довольно злобное стихийное божество, которому раньше приносили жертвы, в том числе человеческие - какие уж там подарки!  Некоторые отголоски этого присутствуют в современных сказках вроде "Морозко".

В связи с этим вспомнилось стихотворение, которое прочитал и запомнил в детстве.  Цитирую по памяти, каким прочел его в каком-то поэтическом альманахе того времени.

Декабрь холодный подходил
К черте другого дня,
И сын у матери спросил:
- Где елка у меня?

- Пойди дорогой на закат
И сердце успокой.
Там ждет тебя твой старший брат
Под гробовой доской.

Где "баю-бай" поет метель
Из стали и свинца,
С корнями вывернешь ты ель
Из черепа отца.

- Иди,- ему сказала мать.
И хлеб с вином дала.
- Иди, тебя я буду ждать,-
И тут же умерла.

- Прости, родная сторона,
А я тебя простил.
Он выпил горького вина
И ногти отрастил.

И в нем священный огнь взалкал,
Ведя его судьбу,
Он днем повозку слез толкал,
А ночью спал в гробу.

И там, где стала ночь светла,
Где филин звал гостей,
Там ель могильная росла
Одна среди костей.

Как смерть, он к елке подлетел,
Вонзил в нее металл.
И волк со страху околел,
А заяц дуба дал.

Он через тысячу дорог,
Через озера слез
Приполз домой без рук, без ног,
Но елочку принес.

Она в гирляндах их костей
На праздник к нам пришла
И много, много радости
Детишкам принесла.

Классики и современники об алкоголе, его употреблении, а также на смежные темы

Попробовал собрать по-быстрому, что вспомнилось сразу, сверившись с источниками для верности.  Не густо, но, по-моему, прикольно местами.



"Вспоминаю еще, как однажды сказал ему (Льву Толстому), желая сказать приятное и даже слегка подольститься:

- Вот всюду возникают теперь эти общества трезвости.

Он слегка нахмурился:

- Какие общества?

- Общества трезвости…

- То есть, это когда собираются, чтобы водки не пить?  Вздор.  Чтобы не пить, незачем собираться.  А уж если собираться, то надо пить.  Все вздор, ложь, подмена действия видимостью его…

/И.А. Бунин,  "Воспоминания.  Толстой"/



"Я так считаю, что, если мужик не пьет и не курит, лучше к нему не поворачиваться спиной.  Такого лучше перед собой иметь, на глазах".

/О. Куваев, "Территория" - один из любимых мною в детстве романов/






"Что-то более порочное скрывается в человеке, который не пьет, не курит, сторонится общества красивых женщин".

/М.А. Булгаков, "Мастер и Маргарита"/



"Человек, который не курит и не пьет, поневоле вызывает вопрос - А не сволочь ли он?"

"Ложь - тот же алкоголизм.  Лгуны лгут, и умирая".

"Водка белая, но красит нос и чернит репутацию".

И еще, немного не в тему, но смешно:

"Давая волю фантазии, придержи руку".

И оптимистическое:

"Я верю, что ничто не проходит бесследно, и что каждый малейший шаг имеет значение для настоящей и будущей жизни".

/А.П. Чехов/



http://pranava.livejournal.com/75373.html

Про что сказка о царевне-лягушке


Привести все изложенное ниже в более-менее читабельный вид (порядком это назвать сложно) сподвиг меня провокационный пост Юлии Тимофеевой: http://arhetip-v.livejournal.com/124097.html, за что ей огромное спасибо, поскольку иначе я ничего подобно не выдал бы.  Потому что, зачем писать, когда все и так ясно. :-)

___________________________________


В порядке пропедевтики нескромно сошлюсь на самого себя: http://pranava.livejournal.com/24251.html (абзац № 8 с начала; а для полной ясности - все, с начала до конца).

По-моему, эта сказка не про женщину и даже не про мужчину.  Любые психологические интерпретации всегда казались мне притянутыми в связи с ней за уши, и, как я теперь понимаю, не зря.  Потому что сказка космогоническая, прежде всего.

А, если психологическая, то она про некое достижение духовного порядка, в описании которого женскость лягушки и царевны не имеет определяющего значения, не говоря уже о том, что последняя никак не может быть реальной женщиной.  Скорее, она - вообще все, что может быть у героя: его сила, красота, способности (преимущественно, «волшебного» в нашем понимании свойства) - то есть, не просто анима, как «душа» или «псюхе» («Псюша, Псюша, Псюша - юбочка из плюша» :-)).  Кощей же сиречь тело (ср. санскр. «коша», русск. «кошель», «кошелка» и т. п.), в которое все это заключено, как в тюрьму.

Да, очень легко увидеть в лягухе «зачморенную женсчину», а в ее коже - юнгову тень этой женщины.  Но тогда без объяснения остается не только Кощей (не анимус же это ее!), но и, что более существенно, все дальнейшие предметы и явления, включая не только Ягу (которой еще можно придумать какую-нибудь «роль») и все ее атрибуты - избушку, печку, ступу, метлу, клубок - но также волка, медведя, зайца, утку, сундук на дубу и т. п., которых еще никому из психологов не удавалось втиснуть при мне в одну и ту же версию так, чтобы она не развалилась.  По фабуле сказки, все это не имеет к прямого отношения к самой Царевне, поскольку служит описанию перипетий Ивана в ходе ее поиска.  Сама же она появляется только в начале (демонстрируя свой потенциал) и в конце (ничего уже не демонстрируя).

Ко всему этому, есть еще отец Ивана (царь), два его старших брата и их жены, про которых я, вообще, никогда не встречал ничего вразумительного кроме того, что собираюсь рассмотреть ниже.

Итак, Иван - оставим пока за скобками вопрос о том, кто он сам такой - находит в болоте (то есть, в хаосе; болото - от слова «болтать») вселенную в непроявленном состоянии и забирает ее себе, несмотря на неприглядную внешность, поскольку не сомневается, что она предназначена ему, то есть, веря в свою судьбу.  Находит он ее с помощью стрелы, то есть концентрации энергии на цели, которая ясна ему в принципе, но содержание которой для него темно.  Лягушачья кожа и ее облик в целом, в данном случае, символизируют трансцендентность, непроявленность предмета выбора до тех пор, пока тот не сделан.  Попав к нему домой, лягушка начинает выполнять задания царя-отца (кстати: почему она именно царевна? не дочь ли она ему тоже?), все еще скрывая свою истинную сущность ото всех, включая самого Ивана, то есть проявляется в виде отдельных достижений, условно говоря, сиддх.  И лишь в последний раз она оказывается вынужденной явить себя как таковая, то есть, ничем не ограниченная творческая сила и абсолютная красота, которая не может быть ни интериоризирована Иваном, ни взята им под контроль, поскольку для того, чтобы быть собой (то есть, беспредельной и всевозможной), должна сохранять связь со своим исходным бытием (хаосом), символизируемую кожей.  Не понимая этого, Иван сжигает кожу, и царевну тут же похищает Кощей, то есть она оказывается во власти тела - представления Ивана о собственной отдельности и ограниченности, делающего невозможным любые эффекты беспредельности, непредсказуемости и творчество вообще.

Дальнейшее - краткое пособие по технологии возврата власти над миром, интерпретировать которое необходимо очень тонко и точно, поскольку любая ошибка может быть чревата последствиями, которые человек не особенно может и представить в силу почти полной неактуальности для сегодняшней практики и/или отвлеченности от нее же.  Возьму на себя смелость предложить свой - очень общий - вариант, который, конечно, не может являться руководством к какому бы то не было действию и т. д. и т. п.  Поэтому любой, кто воспользуется им на свой страх и риск, будет рисковать и бояться сам. :-)

Сначала Баба-Яга.  Это жертва (ср. санскр. «ягья»), причем не просто, а традиционно сваргийская, огненная.  Поэтому отнюдь не случайно живет она в избушке на курьих ножках: корень «-кур-» непосредственным образом связан с дымом и огнем (ср. русск. «курить», лат. «curare» - первоначально, «окуривать» или «окружать огнями»).  Здесь имеет место уже упомянутый мною по ссылке вверху принцип омонимической метафоры: слово «кур» (петух) или «курица» просто созвучно.  Вполне возможно, что рассказчики о метафорах в таких случаях не задумывались, а просто воображали себе то, что казалось им «логичным», заменяя семантически неактуальный дым ногами.  Так это, или нет, мы, возможно, не узнаем никогда.  Как бы там не было, настоящая Баба-Яга живет (а, учитывая наличие «ног», не просто живет, а перемещается) в языках пламени и/или клубах дыма, поскольку и те и другие поднимаются кверху - в локус богов, к которым принято обращаться с помощью огня (боги, в свою очередь, отвечают водой - дождем).  Анатомически, обитель богов (Сварга-лока) находится на уровне солнечного сплетения (манипура-чакры), поэтому, вероятно, огонь необходимо возжечь уровнем ниже.  Возможно, речь идет о целой области (как, например, нижний даньтянь китайской «внутренней алхимии»).  При этом Ивану удается не сгореть в ягиной печи самому (то есть, не войти во «внутреннее пространство материи» - центральный канал позвоночника - уже на этом уровне), после чего он устанавливает с Ягой контакт (в некоторых вариантах, нейтрализует ее) и получает путеводную нить, которя, в отличие, например, от нити Ариадны, не тянется за ним, отмечая путь, а сама указывает его, разматываясь из клубка.  Предположительно, речь идет об этапе внутреннего алхимического «деланья», лучше всего описанного у Ян ЦзунМина (кому интересно, могу сказать, где точно), который у китайцев принято считать «формированием бессмертного зародыша».  Происходит это на так называемом «желтом дворе» (хуан-тин) в солнечном сплетении, анатомически соответствующем манипуре, а космогонически - Божественной Сварге.

Нить, являющаяся из клубка-зародыша (почти наверняка, центральный канал), ведет к дереву, на котором сундук.  Сундук - это грудная клетка, в котором заключен центр человеческого существа, его, в буквальном смысле, солнце.  Чтобы открыть сундук, нужно вырвать дерево, то есть лишить собственное я укорененности в видимой реальности, привязанности к конкретным проявлениям.  Начиная отсюда, на помощь Ивану начинают приходить способности («сиддхи»), приобретенные на предыдущих этапах пути и символизируемые животными.  Что такое медведь, я не могу сказать с определенностью.  Возможно, это омонимическая метафора оголения корней и/или вскрытия сундука (см. статью о животных по ссылке в начале статьи), но не исключено также, что корень «бер» («бр») родственен корням таких слов, как «бормотать», «бурчать», что наводит на мысль о некой методике, родственной мантре.  Заяц - это «эмонциональный ум», «ум сердца», который сразу же начинает метаться, но Иван возвращает его в центральный канал с помощью отрешенности (санскр. «вайрагья») и, возможно, также словесно-звуковых приемов. Все это символизирует волк («варг»; ср. «ворковать», «ворчать»).  Здесь он приближается к краю (см. про утку по ссылке вверху), поскольку появляющаяся из зайца утка соответствует аджне - двухлепестковому лотосу, крылатому солнечному диску и т. п. - который возносит его, позволяя обозреть все пространство сверху, но, одновременно, лишает опоры и ориентиров: на этом этапе сознание может заблудиться в порожденных им же образах и целых реальностях.  На помощь приходит сокол, то есть способность к сосредоточению, позволяющая Ивану обрести чувство направления на новом уровне и впервые выйти за пределы узилища (в виде как собственного тела, так и проявленной Вселенной, то есть яйца), после чего он утрачивает с ним связь, оказавшись «во тьме кромешной» или, буквально, в водах первичного океана.  Что происходит дальше, мне почти непонятно, а точнее, невыразимо словами.  Ясно только то, что нечто ищущее (символизируемое в данном случае щукой, но имеющее в других родственных сюжетах облик, например, дракона или даже русалки) восстанавливает эту связь, но уже на новом уровне, отдавая телесное и вселенское яйцо в руки (то есть, во власть) сознания, для которого оно уже не является тюрьмой.  После этого оно может делать с ним все, что угодно.  Теперь Иван может расправиться с Кощеем, сломав (уничтожив, лишив необходимости) иглу (центральный канал, внутреннее пространство материи), поскольку внутреннее и внешнее теперь для него едины и не обусловлены различными уровнями проявления («чакрами»).  С этого момента он может свободно актуализировать себя в любом пространстве и любое пространство в себе.  Это и есть полнота власти над миром в единстве сознания и материи, которую сознание воспринимало до сих пор как нечто от себя отдельное.  Собственно, и Василисой царевну зовут чаще всего неслучайно. :-)

Помимо лягушки ("мандуки"), ключ к пониманию сюжета этой сказки заключается в имени "Иван".  Дело в том, что у его братьев, равно как и у царя, в любой из «народных» версий данного сюжета имен нет.  Вопреки тому, что врут на голубом глазу попы, оно не восходит к арамейскому "Йоханаан" (которое, действительно, популярно в Европе: Johann, John, Jean, Juan etc.), а гораздо более древнего происхождения, причем, в отличие от последнего, не составное (букв. «Иегова пожалел/снизошел»), а имеет единственный корень.  Несколько видоизменившись фонетически, оно сохранилось в кельтских (и не только) языках: ср. "Ивейн" (Ywain, Yvain) артуровского цикла (совр. Euan, Iwan, Owen), или "Айвенго" (Ivanhoe, почти Иванко :-)) - вполне реальное имя, выбранное Вальтером Скоттом для своего героя, а также "Ивонна" (Yvonne, от др. герм. Ivo).  Различие с иудейским псевдо-прототипом и его современными западноевропейскими деривативами провести просто: для записи имен, родственных Ивану, никогда не использовалась и не используется эразмова буква "j", потому что в них отсутствует йотирование: с древности до сих пор.

Данная особенность проявляется неизменно: первый "и" древних арийских (сваргийских) имен собственных почти никогда не йотируется, несмотря на десятки веков уподобления: Изольда (Исеульт), Ингвар, Игрейн, Игорь и т. д.  Единственное известное мне исключение (да и то, не стопроцентно вероятное) - ведийский Яма, образ которого очень уж очевидно тождественен (или аналогичен?) образу персидского Имы или германского Имира.  Однако, за этой очевидностью может скрываться ловушка, потому, например, что у индусов герой гораздо более близкого - почти буквально того же, что и в Эдде - мифа о первочеловеке, из тела которого создан мир, зовется Пурушей.  Но это может быть, просто, еще один эпитет и, вообще, вопрос особый.

Что же значит "Иван"?  Не вдаваясь сразу в подробности, скажу, что, по наиболее распространенной версии, корень этого слова «деревянный»: по-валлийски, тис - ywen, по-исландски - yr, по-литовски ieva - черемуха, по-английски тис - yew и т. п. вплоть до гипотетического праиндоевропейского «ui», то есть, почти «ви», как в русском слове «вить».  Возможно, это один из эддийской троицы  строителей Вселенной из тела Имира - Вили или Ве.  Кроме того, в общем для любых вариантов сваргийской мифологии и эпоса сюжете о трех братьях, Иван - третий сын, подобный, например, персидскому Траэтаоне (совр. «Фаридун»).  Символически, третий по счету член любой подобной триады и, особенно, третий сын - это третий уровень проявления сознания, когда человеком овладевает "категорический императив трансценденции" :-) - результат осознания себя не тождественным воспринимаемой реальности, чем-то большим ее.

Из трех традиционных каст, Иван принадлежит к магам и жрецам: первый брат воин (в поздних вариантах сказки его стрела находит дворянскую дочь), второй - земледелец (в поздних вариантах - торговец, поскольку женится на «купеческой» дочке).  В конкретных случаях Иван может быть хоть крестьянским, хоть бычьим сыном - суть от этого не меняется, подобно, например, тому, как в различных пересказах былин Илья Муромец становится то тем же крестьянским сыном, то, вообще, «старым казаком», хотя в ранних вариантах сюжета он сын мурмана, то есть, однозначно, воин, причем северного (скорей всего, скандинавского) происхождения.  В более-менее близком к исходному виде, из изначальной былинной троицы сохранился только Микула Селянинович (как его звали в начале, мне неизвестно), а Алеша Попович - продукт уже почти современного «переосмысления» образа волшебного стрелка (ср. нем. "Zauberschütze").  Добрыня Никитич, скорей всего, сюжетный дубль, «конкурент» Ильи Муромца с более как бы русскими корнями, включенный в троицу по идеологическим соображениям (предположительно, конечно).

Неуклюже резюмируя (поскольку писать я уже изрядно заколебался :-)), можно сказать, что Иван путешествует по древу, одновременно, тела, мира и духа, сам будучи чистым сознанием, выраженном в аспекте внимания, сосредоточения.

Пушкин по-английски: Юджин Онегин

Как-то на переводческом форуме просили найти перевод на английский знаменитого пушкинского стихотворения (пунктуация современная):

     О, сколько нам открытий чудных
     Готовят просвещенья дух
     И опыт - сын ошибок трудных,
     И гений - парадоксов друг,
     И случай - бог-изобретатель...

     Перевода я не нашел, зато воспользовался поводом посягнуть на святое. :-)
Вот, что получилось:


How many blissful revelations
    The spirit of enlightment hides!
    And then experience born of lapses
    And genius antinomy-wise
    And chance, the heavenly inventor...




    Обезумев от собственной дерзости, вспомнил, конечно же, Джеймса Фолена (Falen) - автора лучшего английского перевода Онегина.  В свое время я написал о нем следующее:

    "Из профессионального любопытства я довольно давно коллекционирую переводы русской классики на иностранные языки.  До тех пор, как лет 10 назад мне в руки попал перевод Фолена, переводов Онегина на английский мне было известно четыре (перечислять для краткости не буду).  То, что я испытал тогда, читая его, лучше всего передается метафорой "упоение": внезапный восторг на фоне легкой эмоциональной приподнятости сродни опьянению хорошим шампанским.

    Говорить о достоинствах этого произведения можно очень долго, но, дабы не "растекаться мыслью по древу", постараюсь вкратце очертить основные его особенности.

    Во-первых, в отличие от всех без исключения известных мне переводов, перевод Фолена полностью передает ритмику оригинала с сохранением знаменитой онегинской строфы и во многих случаях - мельчайших интонационных (эмоциональных) нюансов.  Оказывается, для передачи особого аромата и "магии" пушкинского стиха это гораздо важнее, чем попытки донести до читателя все оттенки смысла.

    Во-вторых, перевод выполнен не на современный Пушкину литературный английский язык, а на современный переводчику разговорный американский со всеми вытекающими последствиями.  Уверен, что иначе сравнимых с пушкинскими живости и искрометности повествования добиться было бы невозможно.  При этом переводчик абсолютно корректен в выборе стилистических средств, не допуская их смешения ни в синхроническом (из разных функциональных стилей), ни в диахроническом (из разных времен) аспекте.

    Конечно, желающему провести подробный лингвистический анализ текста и исследовать нюансы эпохи такой перевод может подойти не вполне, но такому человеку (по моему глубокому убеждению) не избежать досконального изучения языка оригинала, после чего он сможет гораздо полнее оценить и достоинства "вольного" перевода Фолена.  Разумеется, при условии известной добросовестности и непредвзятости.

    В общем, рекомендую и обещаю массу удовольствия от чтения всем специалистам и интересующимся, кого не смутит, что Онегин говорит, обращаясь к Ленскому, "Hey, man!", а купола (при знаменитом въезде Онегина в Москву) горят отсутствующим в оригинале янтарем ("amber bright")."

    Книжку, вроде бы, можно купить здесь: http://www.ozon.ru/context/detail/id/4936224/

    А тут, оказывается, есть даже текст, причем билинговый: http://grahl.narod.ru/onegin.pdf Строфа, правда, разбита, но ритм настолько четко соблюден, что это вряд ли помешает.

    Если что, у меня есть еще один экземпляр. :-)




    Ну и, конечно, раз уж речь зашла об Онегине по-английски, не могу не прорекламировать современную экранизацию, задуманную и реализованную, судя по всему, семейством Файнзов: режиссер - Марта, в заглавной роли - Ральф.  Татьяну играет (неожиданно) Лив Тайлер.

    Фильм сделан с такой любовью, искренностью и симпатией к персонажам, что легко прощаешь авторам разные фактические неточности и даже съемку многих интерьерных сцен в Англии.  Потому что, несмотря на это, атмосфера передана бесподобно.  Мне он совершенно безусловно понравился, тем более, что ничего подобного я от этих ребят не ждал.  Люто, неистово рекомендую к просмотру! :-)

    Это, конечно, не "энциклопедия русской жизни", хотя много важных моментов в фильме есть (лично я никакого энциклопедизма и даже необходимой роману завершенности в Онегине не вижу).  Фокус смещен в сторону внутреннего мира героев, их переживаний и, соответственно, актерской игры.  В общем, это кино про Онегина и Татьяну.

   Текст полностью прозаический, за исключением писем, и, когда они начинают звучать, эффект производят очень сильный.

Отрывки из книги - Шелли. На фоне тухмановской "нетленки" и контрапунктом к Пушкину

Такой вот сумбурный заголовок.  Но разделять эти темы я не стал, потому что в моем пространстве они составляют единый вихрь, в котором вертится, конечно, много чего еще.  Связаны они между собой, или не очень, вопрос, мне кажется, несущественный: если возникают вместе, значит связь есть, пусть и с трудом заключаемая в слова. Итак:



Из всех английских романтиков, наибольшей популярностью в России пользовался всегда Байрон.  Прибегнув к затасканному бюрократическому клише, можно сказать, что для современных ему русских поэтов он был «знаковой фигурой».  По числу упоминаний в их произведениях ему нет равных не только среди соотечественников, но и среди поэтов вообще.  Не говоря уже о всяких аллюзиях и инспирациях вроде пушкинского «Пира во время чумы» и, особенно, самой известной его части, написанной, как известно, по модели отрывка из «Чайлд Гарольда», который процитировал Пушкину в одном из писем Батюшков.  Правда, вместо вдохновения от созерцания природной гармонии, у Пушкина получилось совсем другое:

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

Здесь можно было бы сделать отступление на тему фундаментальных различий между английским и русским «менталитетами» и, в частности, самого главного различия, делающего русских непохожими ни на кого вообще, но тема эта заслуживает отдельного рассмотрения: слишком уж важна и болезненна.  Впрочем, основные выводы можно сделать уже из сказанного, но я хотел бы добавить пару штрихов из собственной памяти, по волне которой я сегодня плыву. :-)

There’s something pleasant in the bloody fights,
There’s something in them, which we badly lack.
One finds some peace in brain-inflaming nights,
In hurricane or in the breath of Plague.

All things, that threaten us with death,
Hold something sweet, that grasps me breath.
There’s something in them each one finds
Of men with mortal hearts, but with immortal minds.

(подстрочник см. ниже)

- так мне помнится перевод этого отрывка на английский, выполненный человеком, которого я не знал, и пересказанный мне дословно лет двадцать назад.  Он раскрывает эту проблему в ином, позитивно-философском, а не интуитивно-трансцендентном аспекте, как у Пушкина.  И тем изобличает в авторе человека нерусского (хоть и закончившего русскую школу в Москве).  То, что все, упоминаемое в пушкинском стихотворении именно «таит» в себе бессмертие, но не обязательно, а «может быть», создает ощущение прыжка с пустыми руками в бездну, совершенно чуждое утверждению бессмертия души или разума (mind) переводчиком, имеющему вид почти сухой констатации заранее известного.   

There’s something pleasant in the bloody fights,
Есть нечто приятное в кровавых битвах.

There’s something in them, which we badly lack.
Есть в них нечто, чего нам остро/отчаянно недостает.
One finds some peace in brain-inflaming nights,
Кто-то обретает мир воспламеняющими разум (букв. «мозг») ночами,
In hurricane or in the breath of Plague.
В урагане или в дыхании Чумы.

All things, that threaten us with death,
Все вещи, что угражают нам смертью,
Hold something sweet, that grasps me breath.
Содержат [в себе] нечто сладостное, от чего захватывает дух.
There’s something in them each one finds
Есть в них нечто, что находит каждый
Of men with mortal hearts, but with immortal minds.

Из людей со смертными сердцами, но бессмертными душами/умами.

На этом остановлюсь, как и обещал.

Потому что поводом задуматься в очередной раз над природой и формами перенесения английской поэзии на русскую почву послужило мне стихотворение другого поэта того же времени и круга.

Персиваль Биши Шелли не разделил в полной мере судьбы своего баснословного тезки, нашедшего Грааль.  Трагическая гибель в молодом возрасте оставила завершение этой судьбы как бы за завесой.  Романтики (любого времени и в любых странах), вообще, живут мало - настолько, что ранняя смерть считается у них, похоже, «хорошим тоном».  И, видимо, умирают тем раньше, чем ярче и крупнее дарование.  Если судить по этому формальному признаку (что не так уж и безумно, как может показаться на первый взгляд), он попадает во второй ряд: после Китса и Лермонтова, где-то рядом с Новалисом, значительно опережая Байрона, Пушкина, Рэмбо и уж, тем более, таких «стариков» как Шиллер и Мюссе.

Стихотворение создано незадолго до смерти (максимум, года за полтора) в Италии и посвящено, а, скорей всего, просто адресовано Эмилии Вивиани, поскольку в переписке Шелли есть указания на итальянский оригинал, найти который опубликованным мне не удалось.

В России оно известно довольно широкому кругу людей (помимо немногочисленных исследователей, переводчиков и любителей, собственно, поэзии Шелли) благодаря тому, что на него написан один из номеров сюиты Давида Тухманова «По волне моей памяти», которую многие мои сверстники и люди постарше помнят почти наизусть.  О ней разговор особый (после подстрочника и оригинала).



Перси Биши Шелли
ДОБРОЙ НОЧИ

(перевод Вадима Румынского)

Добра ли ночь? - Нет, горек час,
Что, разлучив, уводит прочь!

Побудь со мной на этот раз,
И доброй будет ночь!


Как доброй мне ее назвать,

Слов твоих сладость превозмочь?

О, если б мог не понимать,

Была бы доброй ночь!


И лишь к сердцам, что бьются в такт

Друг друга подле до зари,

Добра бывает ночь, когда

Не лгут о ней они.




Good-night? ah! no; the hour is ill
Доброй ночи? О, нет! Плох (букв. «худ») тот час,
Which severs those it should unite;
Что разделяет тех [кого] он должен объединить.

Let us remain together still,
Останемся, все же, вместе,
Then it will be good night.
И тогда, эта ночь будет доброй.


How can I call the lone night good,
Как могу я назвать доброй одинокую ночь,

Though thy sweet wishes wing its flight?
Пусть твои сладкие пожелания окрыляют ее полет?

Be it not said, thought, understood —
Если бы [все] это не было сказано, обдумано, понято,

Then it will be--good night.
Тогда это была бы добрая ночь.


To hearts which near each other move
Сердцам, которые бьются (букв. «движутся») друг подле друга

From evening close to morning light,
С вечернего заката до утреннего света,

The night is good; because, my love,
Ночь добра, потому, что, любовь моя,

They never say good-night.
Они никогда не говорят «Доброй ночи».




Percy Bysshe Shelley
GOOD NIGHT

Good-night? ah! no; the hour is ill
Which severs those it should unite;
Let us remain together still,
Then it will be good night.


How can I call the lone night good,
Though thy sweet wishes wing its flight?
Be it not said, thought, understood —
Then it will be--good night.

To hearts which near each other move
From evening close to morning light,
The night is good; because, my love,
They never say good-night.




Лично я придерживаюсь того мнения, что Тухманов заслуживает места в ряду крупнейших композиторов и, вообще, музыкантов 20-го века.  То, что он сделал, гораздо свежее, живее, интереснее и глубже как бы западных как бы «прототипов».  Соединив в себе, одновременно, дар мелодиста, аранжировщика и безупречный стилистический вкус, он превосходит любого из современников, «распиаренных» за что бы то не было из этого.

Но более всего, на мой взгляд, отличает его умение обращаться с поэтическим словом, его ритмическими и смысловыми акцентами.

Дело в том, что современные стихи (на любом языке с силовым ударением) для пения не предназначены.  Как правило, если текст легко поется, то это весьма слабое или, вообще никакое стихотворение.  И наоборот: настоящие стихи, будучи положены на музыку, умирают.  А у нас этим очень любят заниматься всякие плюшевые зайки вроде (не хочу упоминать, но придется) Крутого и прочих пугалкиных прихвостней.  К счастью, жертвами становятся не очень симпатичные мне творения таких людей как Цветаева, Мандельштам и Пастернак, однако не отметить сам факт убийства и издевательства нельзя.  Кстати, неслучайно этот момент очень хорошо уловили профессиональные убийцы смысла - Шац и Лазарева - спародировав, в частности, песню на стихотворение Пастернака «Мело, мело по всей земле...».  Получилось что-то вроде: «Лежало сало на столе. Лежало сало. // Лежало сало на столе - кому мешало?!» :-)

Причина, вероятнее всего, именно в ударении, которое в древних «индоевропейских» языках было тоническим (музыкальным), в связи с чем мелодии рождались как бы сами собой, играя подчиненную роль.  Теперь же выделение отдельных слов и слогов различающимися по высоте звуками - искусство, доступное избранным, но очень соблазнительное для профанов.

Песня на стихотворение Шелли (как и почти вся пластинка) - яркий пример подобного искусства.  Прямая и стремительная ритмическая структура исходной строфы, как бы ускоряющаяся к концу за счет укороченной последней строки, полностью разбита и воссоздана совершенно иначе при сохранении опоры на рифму.

В общем, как говорится, enjoy!

Ну, и приятной ностальгии всем, кто помнит! :-)

А вот пластинка целиком: сначала сторона "А", потом "В":